Другой прояснится, если уважаемая публика, которой знакомы прежние работы моего подзащитного, обратит внимание на то, что в пре-тубусный период у него было очень мало вертикальных кадров, а когда он вооружился тубусом, их и вовсе не стало. Поэтому-то в несколько неадекватном воображении одного из цитированных выше корреспондентов островки с вещами и превратились в сферы, висящие, ни много ни мало, как в космическом пространстве. Тем более замечательно одно-единственное исключение - всё то же ню с выставки “Странный человек...”. Именно с этого момента вертикаль начинает господствовать в снимках Игоря Брякилева. На вопрос об этой перемене он сам, пожалуй, ответит нам, что ему просто приелся горизонтальный формат. Но должны ли мы верить художнику на слово?

Мне, милостивые государыни и государи, приходит в голову иное объяснение. Я снова взываю к вашему собственному опыту - на этот раз предполагая, что многие из вас, вменяющих в вину Брякилеву красоту его пейзажей, сами зачастую не могут удержаться от того, чтобы не запечатлеть какой-нибудь блаженный уголок, где им посчастливилось побывать. Вы подносите видоискатель к глазам. Если кадр горизонтален, то вы обозреваете окрестность во всю ширь окоема и сливаетесь со средой, словно бы раскинувшись вольно по земле телом или мыслью. В роли созерцателя панорамы вы - отшельник с книгой, с очками, с ковриком под ногами, с пуком травы в качестве подушки, с песочными... увы, песочными часами мы, испорченные цивилизацией, пользуемся только для отмеривания времени лечебных процедур. Простите, о чем бишь я... ах, да: пейзаж горизонтальный - это, друзья мои, для медитаций. Не он мне, а я ему принадлежу - как гость, наслаждающийся гостеприимством хозяйки-природы. Насладились?

А теперь поворачиваем аппарат на 90 градусов - и сразу чувствуем себя иначе. В вертикальном кадре яснее выражается субъективная ваша воля, уникальная ваша роль в мире, ось которого вы задаете вертикалью своего тела. Теперь вы ни с чем не хотите сливаться. Ваш взгляд активен и сосредоточен. Вы делаете решительный выбор. Вмешиваетесь в картину с такой энергией, будто создаете натюрморт. Короче говоря, если хочешь быть здоров... простите, если хочешь дать натюрморту широкое дыхание и словно бы независимый от тебя природный размах, располагай картину горизонтально. Но если хочешь представить природу как вещь, бери ее в вертикальную рамку. То же и с человеческим телом. Попка в вертикальном формате - природа, представленная как натюрморт. Порнографический эффект не возникает. А мог бы получиться, если бы Игорь Святославович акцентировал внимание почтенной публики на природности сего предмета. Итак, подставить С на место З оказалась легко еще и потому, что, входя в сад, человек бунтующий не захотел держать аппарат горизонтально. Устойчивый синдром натюрмортщика.

С вашего позволения, я постараюсь теперь объяснить, какую роль сыграла в обсуждаемом деле визуальная впечатлительность подзащитного. Я снова апеллирую к собственному вашему опыту. Особенно к тем из вас, кому довелось когда-то быть мальчиком. Помните? Дедушкины глаза без остатка заполняли выпученные стекла очков и расплывались по краям. В только что купленном никелированном чайнике центр кухни вспучивался то твоим носом, то губами, то глазами, то ставшим палицей пальцем. Деревья и дома начинали извиваться, стоило глянуть на улицу сквозь оконное стекло. В черном окне вагона метро лица растягивались, как резиновые. На прозрачном мелководье сплющивалось все, что оказывалось под водой. Предметы отливали радугой по краям, попав в призму или на срез толстого зеркала. Пойманная в лупу вещь, распухнув от увеличения, соединялась с ободком радужными волокнами.

Я перебираю эти впечатления в надежде, что, вынося свой вердикт, вы, господа присяжные критики-зрители, придадите должное значение феноменам оптической магии в творческой биографии нашего героя. Вот он остановился в конце дорожки, прежде чем повернуть. Рука машинально поднимает аппарат. Он самозабвенно замирает с видоискателем у глаза. Поток света вливается в кадр, как в кувшин. Днем его надо держать вертикально, горлышком вверх, вечером - поворачивать набок. Тихий выстрел. Охотнику мнится, что невидимая стрела положит к его ногам мертвую натуру. На самом деле в этот миг она сама ранит его стрелою красоты. Такова, друзья мои, расплата за мальчишески наивное самозабвение, за легкомысленную, безответственную потерю бдительности. А потом отрава начинает действовать, заставляя его впиваться в снимки глазами, смаковать оптические яства, выискивать оттенки, которых он не успел заметить сразу. Но прежде всего он удовлетворен тем, что монокль не обманывает. На снимках все выглядит точь-в-точь, как в тот сладкий миг. Неузнаваемы ни породы деревьев, ни сюжеты скульптур, ни памятные места. Это деревья вообще, мраморы вообще, трава вообще. Все они послушно выполняют свои в буквальном смысле слова фото-графические, свето-писные функции.

Но раз уж мы, милостивые государыни и государи, готовы бросить нашему светописцу упрек в недостаточной принципиальности, которую он - если он действительно хочет, чтобы его признали современным художником, - обязан был проявить по отношению к столь дискредитировавшему себя явлению, каким является красота, - то давайте спросим себя: а почему, собственно, дефекты, вызванные несовершенством объектива, воспринимаются нами как что-то красивое, вместо того, чтобы показаться всего лишь досадным искажением реальности или любопытным физическим явлением, которое нам предложено наблюдать с помощью специального светозаписывающего устройства? Согласитесь, что нам не в чем было бы винить Игоря Брякилева, если бы, противясь красоте его садов, мы не чувствовали бы, что блудница вавилонская опять, того и гляди, усыпит нашу бдительность. Не хотим ли мы, спасаясь от ее тлетворного дыхания, свалить вину с больной головы на здоровую? Не заслуживаем ли мы того самого упрека, который спешим предъявить моему подзащитному?

Боюсь, дорогие друзья, что мы с вами тоже попались. “Тоже” - только в том случае, если Игорь Святославович с нами, а не гуляет на свободе. Теперь вопрос, как все это случилось, мы должны адресовать не ему, а самим себе. Уловка, на которую мы клюем, ускользает из-под контроля бодрствующего духа, потому что прекрасная мошенница не гнушается использовать автоматические эффекты, подсознательные ассоциации. Вот снимок с размытыми моноклем краями. Если бы мы уперлись в его середину неподвижным взглядом, то неотчетливой оставалась бы только периферия, как в нормальном поле зрения. Но это сходство исчезает, стоит нам сместить взгляд к краю снимка. Тогда в центре внимания оказываются созданные моноклем деформации, каких не возникает ни в живом визуальном опыте, ни при разглядывании технически безупречных фотографий - отчетливых по всему кадру. Тем самым наш снимок ослабляет или вовсе разрывает связь между реальными объектами и тем, во что они превращены моноклем. Эти превращения невольно воспринимаются нами наподобие тех “орнаментов” или даже “картин”, какие встречаются иной раз на срезах камней, в игре облаков, волн, ветвей... Возникает обманчивое впечатление, будто перед нами не технический трюк, а природа, имитирующая самое себя. Природе же мы охотно прощаем то, чего не можем простить современному художнику - способность производить на нас отрадное впечатление, утешать и даже восхищать нас своими “произведениями”. Они еще сохраняют для нас, утомленных красотой, очарование предметов чистого созерцания. 

Чтобы механизм обмана работал безотказно, нужно немногое: объект съемки должен вызывать ассоциации с природными явлениями - следовательно, чистые артефакты тут непригодны; с другой стороны, объект этот должен быть сам по себе хорошо устроен - тогда искусственные деформации безотчетно воспринимаются облапошенным зрителем как “природные”. Идеальный объект - сад.

Упрек в податливости к красоте я переадресую с ответчика на истцов. Если в поступках моего подзащитного и можно найти что-либо предосудительное, - то лишь то, что он, вольно или невольно, выступил в роли орудия в массовом эстетическом совращении зрителей, среди которых я замечаю стариков, женщин и детей. Так кто же он - злоумышленник или жертва? Невиннейшая жертва, господа! - вот мой ответ. Что и говорить, паразитка ловко воспользовалась натюрмортным даром Брякилева и его доходящей до самозабвения визуальной впечатлительностью. Переболеет ли он красотой сам или останется здоров, как это случается с переносчиками инфекции - это ей совершенно безразлично. Его фотоснимки она обратила против нас как психотронное оружие массового поражения.

Прошу обратить внимание на еще одно обстоятельство этого запутанного дела, сильно препятствующее правильному его пониманию. В своих снимках наш фигурант решительно отмежевывается от типичной для местных фотографов эстетики рукотворности и уникальности каждого снимка. Отсняв пленку, он несет ее в ателье, тем самым устраняясь из материального процесса. Пластик вместо фотобумаги; установка на механическое тиражирование и абсолютную идентичность всех отпечатков, получаемых с данного кадра, - это можно определить как технологически “чистое” фото, если назвать “нечистым” автора, исчезающего в утробе мастерской, где он по уши погружается в фотографическую алхимию. “Снимайте, господа, дешевой оптикой, несите пленки в ателье, и у вас получится не хуже”, - таков подтекст стандартизованной продукции Брякилева. Для полного рекламного эффекта не хватает только адреса ателье, предоставляющего ему свои услуги.

И тут, дамы и господа, с нами происходит интересное превращение: мы вдруг начинаем возмущаться профанацией искусства. Выступая непримиримыми борцами против эпидемической красоты, мы, кажется, подхватили бы заразу добровольно, если бы каждому из нас убойная доза была преподнесена в индивидуальной упаковке. Скорее уж мы сделаем вид, что вовсе не знакомы с этой опасной особой, чем позволим себе затеряться в безликой массе ее откровенных обожателей.

Ну а как с нею обходиться, если вы с ней остались наедине, и ни одна живая душа ничего не узнает? Игорь однажды сказал, что кадры, еще не отснятые, представляются ему как бы висящими на стене. Почему не в альбоме, не в папке? Похоже, он не хочет, чтобы фотографию крутили в руках, переворачивали, оценивали ее достоинства в отвлечении от того соотношения верха и низа, которое на ней зафиксировано. Ему не нравится отношение к снимку как к абстрактной композиции. Это значит, что сам-то он не так дорожит красотой, как тем преображением действительности, свидетелем которого делается зритель при взгляде на фотографию. Но чтобы это произошло, зритель не должен отвлекаться от работы света, который может входить в кадр только сверху и сбоку. Игрой воды в кувшине не насладишься, когда он опрокинут. Кроме того, если фотоснимок висит на стене, как небольшая картина, к нему нечасто прикасаются руками. Стерильность гарантируется.

Кому же нам вынести приговор? В конечном счете, кадры решают все.

А. Степанов