ИВАН ЧЕЧОТ
АРХАИЧЕСКАЯ УЛЫБКА ХУДОЖНИКА И КУЛЬТУРЫ

На улице мороз, а окна в галерее все раскрыты и горит свет. Когда я вошел, то моему взору - не скрою, чуть испуганному - явилась картина одновременно неожиданная, ужасающая и бодрящая. «Боже мой, во что превратили галерею», - подумал я в который раз, но вместо привычных, почти что милых следов буйного художественного распада обнаружил мотивы и образы, краски и атмосферу Труда.

На полу галереи лежала сколоченная из досок и картона плоская форма, вроде щита, она была залита краской бурого цвета и нестерпимо воняла. Рядом чернел другой огромный формат и тоже был залит краской. Между двумя этими объектами шла узенькая тропинка, по которой ходил легкой танцующей походкой молодой улыбчивый мастеровой. В руках у него была не кисть и не другой какой-нибудь рабочий инструмент, а довольно большой шприц. Время от времени он наклонялся над расстеленным на полу форматом и что-то впрыскивал в него: жирная капля стекала с кончика иглы и расплывалась серым мутным пятном.

«Это обложка нашего буклета», - сказал Филипп, указывая на пол, и протянул мне маленький прямоугольник картона, закрашенный так же, как большой формат на полу - «пригласительный билет», - и тут я узнал живопись Ивана Оласюка. Весь залитый краской, в комбинезоне на лямках, испещренный цветными точками, он сиял своей знаменитой улыбкой -легкий и спокойный, полностью погруженный в свое любимое дело - разводить краски и кропить ими по холсту или картону. Галерея как мастерская - не новый образ, но он притягателен, потому что усталость, которой отмечен имидж любой галереи, кажется все-таки не распространяется на мастерскую, в которой нас так часто поражает способность людей, называющихся художниками, приходить в бодрое состояние, снова и снова «торчатъ» от одного и того же, от уже известной, обретенной формы. В этом и только в этом смысле художники - это хорошие отцы и мужья.

Историю галереи Navicula artis нельзя себе представить без Ивана Ивановича, без Вани. Он наш друг, сочувственник, часто помогает, подарил стол, стул и многое другое. Мы познакомились с Иваном уже довольно давно, еще на старой Пушкинской, в его мастерской, где он все охотно показывал, поил чаем, знакомил со своей женой Светой, тоже художницей. Я всегда испытываю у него чувство уюта, атмосферу доброты, потому что Иван действительно очень добрый, хороший человек, и сказать об этом необходимо, так как имеет прямое отношение к его искусству вообще и к детскому проекту в частности. Нет, как Вы прекрасно знаете, в его произведениях нет ничего такого, что связано с моралью или чувствами, нет ни людей, ни животных. Это так называемые абстрактные картины, да еще и в основном серые, черные. Однако его формам свойственны наряду с регулярностью и монументальностью мягкость и покой, иногда вечерний, но чаще покой хорошего будничного дня. Помимо того, что Иван Оласюк хороший человек, он еще и хороший художник. В последние слова я вкладываю следующий смысл. Иван Иванович «умеет рисовать», хотя я и не видел как он, к примеру, нарисовал бы лошадь. Он также обладает «художественным вкусом», что выражается в предпочтении им таких форм, линий и их сочетаний, которые не могут оскорбить подчас самых разнообразных вкусов зрителей. Но самое главное, что Иван как художник владеет разными техническими приемами и создает настоящие большие или не очень большие картины, а также маленькие рисунки, на которые приятно посмотреть. Все это я пишу и в шутку и всерьез, потому что считаю, что у Ивана, и вправду, имеется несколько действительно неопровержимых признаков сложившегося художника. (Я не говорю большого или маленького, прогрессивного или консервативного художника, так как сейчас это не имеет значения.) Мне кажется, что одной из тем его «детского проекта» в нашей галерее является судьба и сомнения, а может быть, просто легкие колебания, жизнь сложившегося художника. Но каковы же его признаки, резонно спросите Вы? Извольте. Во-первых, это найденная своя техника, во-вторых, устойчивая повторяемость приемов и жанров и, в-третьих, что, вероятно важнейшее, - это единство интонации, тембра голоса у «певца», искусство которого ассоциируется с его обликом и поведением. Сегодня и живопись не существует без художника, которого всегда видно где-то вблизи его работ. Мы серьезно не задумываемся о том, что будет с этой живописью потом, когда ни художника, ни нас, любителей этого искусства, уже не будет. Сегодня Иван Оласюк предстает в галерее как сложившийся художник с колебаниями, и в виде обложки каталога дарит зрителям кусочек своей оригинальной продукции, своей живописи.

«Детский проект» Ивана заключается в том, что художник предварительно создал в помещении галереи стеновую поверхность в виде своей типичной картины, причем он работал с ней с той же взыскательностью к цвету и форме, что и в случае со своими обычными станковыми произведениями. Сделав законченную вещь своего стиля и установив ее в виде двусторонней стены-объекта, он пригласил в галерею группу детей из обычного детсада и предложил им порисовать на стене мелками, - кто что захочет. Стена построена из картона на деревянном каркасе высотой около 180 сантиметров. Она гораздо выше, чем рост детей, темно-серая, напоминает поверхность камня, гранита, покрыта слоем масляной краски на керосине. Не столь существенно, что стена может напомнить зрителям стены домов и дворов центра Петербурга. Также второстепенно, что приглашенные дети живут в центре города, ходят в детсад на улице Маяковского. Главное, что это просто дети и простые дети, не дети художников, не одаренные дети и не будущие художники.

Читая интервью Филиппа с Иваном, Вы возможно, заметили, что есть несколько «случайных» обстоятельств в жизни художника, которые «подготавливали» его «детский проект». Иван учился в пединституте, то есть он чуть-чуть педагог; он работал на Ижорском заводе, был дворником, потом электриком, то есть подолгу имел дело с материальной средой и стороной жизни; он не хотел идти в армию и пытался избежать службы, но все-таки отслужил; у него не было прописки, но он ее получил, был «иногородний», а стал петербургским художником и имеет мастерскую на новой Пушкинской, женился. Все это означает, что несмотря на колебания и отклонения Иван всегда подчинялся общественным установлениям и, как он сам говорит, вставал в назначенную нишу. Наконец, у Ивана есть дети, две дочери. Он молодой отец, который с интересом наблюдает за ростом ребенка, в частности за тем, как рисует его дочь Саша. Это тоже нормально, тоже вписывается в определенную программу общества. В то же время, как мы знаем, среда сквота на Пушкинской, где жил и живет сейчас Оласкж, всегда осознавала себя альтернативной, культивирующей определенные отклонения от художественных и общественных норм, прежде всего задаваемых в «школе». Сегодня этот дух альтернативности потерял свою актуальность, едва ли восстановим. Сами по себе абстрактные картины и рисунки уже стали вполне нормальным, признаваемым и даже «консервативным» искусством, некоторые его избранные произведения, принадлежащие художникам с «историческим значением», помещают в музеи, абстрактные произведения можно успешно продавать. И.И.Оласюка нет в Русском музее и вряд ли он там будет; он продает редко и, похоже, не занимается этим специально. Иван живет другим, как мне кажется, неспешно размышляя о своей жизни, о том, что происходит вокруг, о детях. Его «детский проект» - это проект «молодого отца», не по возрасту, но типологически. Этот проект можно также назвать опытом рефлексии сложившегося художника, Я рассматриваю его шире - как размышление о культуре и художественном образовании.

Сквозная тема творчества Оласюка - репетиция, остинато, повторяющиеся формы. Найдя их, формы повторения и варьирования, он стал художником. Но репетиция есть также почти стагнация, а «варьирование», как бы оно ни было разнообразно, - это все-таки не «развитие», не «творчество». Здесь где-то и зарождается беспокойство. В интервью Иван Иванович говорит о естественности перехода из детского состояния во взрослое, о естественности стабилизации, закостенения. Так, естественно, возникает камень взрослой жизни, культуры с ее формами и традициями. В дальнейшем он будет подвергаться выветриванию - стареют ведь не только люди, но и камни. В то же время Иван говорит о естественности образования всякой картины, так как «ее не придумаешь», она складывается слоями, во времени, но также возникает и вдруг: как бы выпадает осадком, внезапно оборачиваясь прошлым. И тогда ее можно «изменить», внести в нее еще что-нибудь или «зачеркнуть».

Художественное образование ныне в глубочайшем кризисе. Никто не знает, что делать, где и у кого искать помощи. Кто спасет? - Экзоты, дети или теоретики? Кто поможет? - Молодые освободители или старейшины, которые пришлют своих сержантов и они наведут порядок? Общеизвестно, что старая педагогика культуры и искусства была опрокинута «этнографами» и «дефектологами», Те и другие были страстными детолюбами. В ребенке многие увидели спасение от косного традиционализма, ему стали поклоняться. «Новое искусство» заимствовало у детей несколько приемов и немедленно положило их в основу новой традиции, которая в свою очередь неоднократно опровергалась от имени «естества» (природы или истории). Иван все это хорошо знает и детей не идеализирует. Они ведь тоже в двух шагах от стагнации. Стоит их похвалить, и они радостно повторяют одно и то же, как обезьяны, как взрослые. Вот они, громко галдя, вооруженные цветными мелками, бросаются выполнять программу, заданную им художником. Спонтанности как не бывало, а художественная форма под угрозой. Но без повторения, без упрямства нет ни развития, ни культуры. Образование ужасно, но совсем без него нельзя. Должно ли оно быть хорошим (так называемым развивающим, творческим), или образование, чтобы выполнять свою роль, должно быть всегда плохим, всегда недотягивать? Вообще, «переходят» ли дети во взрослых, необразованные - в культурных, или все происходит катастрофически: камень детства -пойди-ка, сдвинь его! - вдруг сменяется камнем возмужалости, который уже разъедает кариес культуры?

Иван Иванович уповает на общение как средство и самое душу образования. И мы во многом так думаем - для этого и держим еще галерею открытой. Однако, и сомнения не оставляют, зуб культуры побаливает. Общение и камень, иллюзия общения-взаимопонимания, несообщаемостъ двух детсадов - детсада детей и детсада культуры, ~ вот, о чем размышляешь, глядя на разрисованную детьми черную картину в белой галерее. Образование, конечно, происходит в общении, но в не меньшей степени - в общении со стеной, бессловесной, мертвой стеной, будь-то белый лист, осязаемая форма, памятники или сопротивление институций, вплоть до цензуры. Может быть, стать образованным - это значит научиться замечать, как спонтанно образовывается во времени, на наших глазах «картина», в которой нет ничего главного, кроме целого. Не об этом ли говорит в конце интервью и Оласюк. Здесь не место развивать эти мысли вширь. Просто мне кажется, что «детский проект» Ивана совсем не такой прекраснодушный, как может на первый взгляд показаться. Да, художник отходит в фон, становится основой, чтобы жизнь (зритель, время, случайности) вышила на этой основе какой-то узор. При этом конфликта между основой и узором здесь нет. Две разных сферы -дети и художник - соприкасаются друг с другом, трутся друг о друга, но остаются независимы в рамках предустановленной гармонии. Иван не хотел приглашать разрисовать стену взрослых. Ему кажется, что это не заключало бы в себе конфликта. У меня другое наблюдение. Взрослые, конечно, кокетничали бы, но это и создавало бы внутреннюю конфликтность и неудобство, то, что и разъедает культурную среду. Взрослых трудно заставить играть не потому, что они не хотят этого, а потому, что они знают, как выглядит игра, а дети, напротив, не играют, а делают то, что им скажут, но по-своему и как умеют. Трудно сказать, как объясняли себе дети, почему их привели в такой странный дом и заставляют рисовать на стене, когда обычно родители не разрешают им разрисовывать обои. Скорее всего они входили в этот дом культуры, не задавая никаких вопросов.

Работа Ивана Оласюка над «детским проектом» проходила тогда, когда в свет вышел двухтомник малой прозы Роберта Музиля. В нем есть одно место, кажется подходящее к случаю. Процитирую его в заключение этих импрессионистических заметок о близком мне характере художника Ивана Оласюка, человека, который при всей открытости улыбки видится мне иногда очень твердым, легким и твердым. По нему можно рисовать любые узоры, он сам подставляет свои «стены» и детям, и нам, его друзьям-кураторам, но на самом деле, его невозможно «изменить», потому что он «сложился» и кажется естественным произведением своей истории. Так и культура, сколько о ней не размышляешь, как ни пытаешься в нее проникнуть, залегает камнем и притягивает к себе именно тем, что существует сразу и как данность, и как памятник самой себе, и как вечное твердолобое детство. А теперь предоставим слово Р. Музилю.

«Одно из преимуществ живописи в том, что у нее есть техника. Писать умеет каждый. Рисовать тоже, возможно, умеет каждый, но это не столь известно. Чтобы скрыть это, изобрели разные техники и стили. Ведь рисовать так, как другой, - это не всякий умеет; этому нужно учиться. Рисующие ученики средних школ, по справедливости вызывающие восхищение, проваливаются в академии художеств, но и переучивающийся студент академии должен потратить немало усилий, чтобы вместо своих условностей овладеть детским рисунком. В общем и целом это историческая ошибка - считать, что мастера создают школу, -создают ее школьники! Может быть, все же не каждый умеет рисовать? По-видимому, художник не умеет, во всяком случае, в том смысле, который имеет в виду «выставщик». Художником и писателем, по мнению их современников, в первую очередь всегда являются просто люди, не умеющие делать того, что умеют выставщики (картин и книг). Поэтому даже многие пишущие считают себя писателями, а выставщики - художниками. Разница обычно обнаруживается слишком поздно. К тому времени уже существует целое поколение выставщиков, которые умеют делать то, чему художник и писатель сейчас только научились. С этим, вероятно, связано то, что художник и писатель всегда кажутся принадлежащими прошлому или будущему; их всегда или ждут или оплакивают, если же таковым считается ныне живущий, это вовсе не означает, что он настоящий». - Надеемся, что Роберт Музиль имел при этом в виду скорее некоторых знаменитых художников XX века, а не безвестного, но милого нам Ивана Ивановича Оласюка.

К началу