27 нобря 2004 «Последний ужин» Юрий Александров

Все очень просто. Во вспоротое чрево толстого картона вставляется одноразовая тарелка с присохшими к ней макаронами. Макароны покрываются краской, и если теперь накрытъ их другим листом картона, на нем возникнет отпечаток, эстамп. Остается только аккуратно переплести эти листы, причем, не только сами «произведения», но и их «матрицы», и книга готова. Книга, парадоксально несущая (переваривающая) в себе собственный печатный станок, здание, неотъемлемой частью которого становится так и не убранный подъемный кран, строительные леса и батон с бутылкой кефира на заляпанной известкой газетке. Здесь художник сам ничего не рисует. Он становится режиссером цирковых представлений, выводя на круглые белые тарелочные арены пук дрессированных червяков, безголовых змей, сбрасывающих свою чешую на опускающийся на них плоский купол противоположной страницы. И ремесленником, не просто мастерящим книги-сервизы, но нагло пародирующим извечную тоску и страсть любого пишущего и читающего: проникнуть внутрь листа, раздвинутъ его лицевую и тыльную стороны, загляиуть туда, куда никогда не прорваться лезвиям и остриям букв, падающих плашмя и так никогда и не пронзающих страницу. Так вот она какая, тайна внутристраничья, вот они, его кровеносные сосуды, его кишки: макароны.

Художник самоустраняется из собственно «художественного процесса», становясь его организатором, координатором: куратором, перехватившим инициативу у вездесущих и всесильных искусствоведов. функцию создания «картин» берут на себя «массы», безрукие, безликие пресмыкающиеся массы теста. И этот «фольклор», это «спонтанное» их творчество весьма любопытно. Здесь и мрачные, монотонно-энергичные абстрактные композиции, и почти филоновская «пуантель», и тонкий хаос облачных форм, где возникают и исчезают чекрыгинские намеки на воздетые руки, склоненные абрисы, опадающие силуэты. Искусство (произведение) возникает, может возникнуть только как след, исчезающий, деформированный след вещи, не сама вещь, не ее отражение, воспроизведение, даже не ее смысл - только тень, след, отпечаток, печать. Печаль, насмешливая печаль не съеденной и засохшей вещи-пищи.

Современный художник, artist, как правило, стремится стать актером - actor'ом - действователем. Он не хочет ничего представлять (выражать) - он хочет играть, разыграть представление. Произвести событие, которое столь же эфемерно, как представление театральное, - и именно потому оно претендует на более высокий статус, чем неизменная, статичная вещь; оно случается, а не пребывает. Оно случайно. И вот, удивительное дело, оказывается, можно создать именно вещь, которая, будучи формально неизменной, сама вберет в себя эту событийность, зафиксирует как пребывающую саму эфемерность; даже не время, а нечто еще более существенное. Эти книги, пока они закрыты, как бы наполнены странным мутным гулом, копошением извивающегося в отвратительно-прекрасных судорогах бытия - процесс самопечатания, из которого так ловко устранил себя художник, продолжается постоянно, мы на миг прерываем его, разворачивая фронтально «лицо» и его отражение, поставив рядом «тело» и оторванную от него тень, - и опять возобновляем, закрывая книгу. Вечно длящееся событие вложено как закладка в междустраничье, во внутри-страничье, оно принципиально не схватываемо: пока книга закрыта, мы лишь знаем о нем, его предчувствуем, когда тарелка и ее отражение оторваны друг от друга и вынесены на свет, они становятся простыми, хотя и весьма забавными вещами, с которыми ничего не случается, которые ни в чем не участвуют.

Читать далее