Объяснение

Когда-то я видел карикатуру «Эсэсовец на пленэре»: глядя на гору трупов перед собой, он пишет романтический пейзаж с горной вершиной, над которой восходит солнце. Возможно, из воспоминания об этом рисунке и возникла идея выставки. Надо еще добавить, что настоящее название «Кунстлагерь» не было известно никому, кроме двух человек: моей путеводительницы по Гамбургу, называвшей меня Доймлингхен* и заставлявшей говорить только по-немецки, и ее друга-журналиста (похожего на доктора Риббентропа), который, кстати, и придумал слово, ставшее названием этой выставки. Так что без Германии не обошлось.

Юрий Александров

Искусство — так принято считать — это почти синоним свободы. История современного искусства (общепринятая история) — это, как правило, повествование об освобождении от любых ограничений, запретов, условий и условностей. Да и само искусство мыслится как нечто освобождающее — из пут предрассудков, от диктата общего мнения и здравого смысла, нечто, высвобождающее из глубин сознания и мира самое главное, «священное». В любое из определений искусства так или иначе входит что-нибудь о «бесцельности », «автономности», «незаинтересованности» — то есть, о свободе... Не слишком ли мы доверяем этим очевидным истинам? Здесь, в «кунстлагере», данная «освободительная» идеологема подвергнута радикальному сомнению. Художник здесь подвергается насилию, причем насилию как бы сублимированному, скорее, «идее насилия»: ведь никто на самом деле не сидит в бараке, не звенит кандалами - «ручные вещи» делаются в тишине комфортных городских квартир. Принуждение принимает вид забавных «правил игры», тех идиот ских ограничений, которым участники добровольно согласились подвергнуться.  «Кунстлагерь» оказывается портретом чистого, обескровленного, «возвышенного» насилия во всей его уродливой привлекательности.

Ведь подвергается «добровольному насилию» художник для того именно, чтобы создать памятник этому самому насилию, «овеществить» его, дать ему выдавить из себя «вещь», в которой (по неумолимым «условиям игры») ничего, кроме ауры насилия и нет, не должно быть. Однако, это не совсем так, в восприятии «лагеря» появляется по крайней мере еще одна составляющая. Ручная, «изнасилованная» вещь бессловесна (хотя организаторы сделали все-таки поблажку «искусству», обязав предоставить «объяснение»), бессмы сленна, выведена за рамки привычных знаковых отношений, за рамки традиционной визуальности. Более того, она отторгнута от индивидуальности, то есть почти лишена авторства, опущена в нечто внеличное (недаром — лагерь). Она держится разве что осязанием, кинестетикой придумывающих ее рук, пальцев, вертящих ее — бездумно, монотонно, стереотипно. Холодное, безгласное, как бы невсамделишное отчаяние. Холодное, безобидное, опустошенное насилие.

Анатолий Барзах