Иван Чечот
ЮБИЛЕЙ ТИМУРА НОВИКОВА

На празднике дня рождения положено подчеркивать молодость виновника торжества. Юбилей Тимура Петровича Новикова особый. Здесь все окутано атмосферой древности, здесь веет дух патриархальный, сказочный, и промеж фигур дедушек и бабушек молодого русского искусства снуют — да, да, все еще снуют маленькие веселые ребята, озорники мировой художественной культуры — вечно юные, вечно соблазнительные классики. Вот коротышка Вагнер надменно косит строгий взгляд на надувного лебедя, а там в кругу балетной молодежи витийствует колченогий Аполлон.

Классики, к которым вот-вот будет причислен и сам юбиляр, отличаются одним завидным качеством: с них как гуся-лебедя вода, и каждая их песня, лебединая, не кончается. сколько Ницше ни ругал Вагнера, а вдумчивые девушки и юноши, интеллигентные старухи и японки все ещё возлагают не только цветы, но и маленькие трогательные дары на могилу "самого настоящего из всех мужчин", "великого и родного", "гениального волшебника музыки и театра" (цитаты из посвятительных надписей на дарах, принесенных паломниками в Байрейт).

А Чайковский? Сжимается комок в горле, когда ... самые образованные уши тают во время ... и даже безнадежно впалая грудь выпячивается колесом под звуки увертюры "1812 год". А говорили — "дурной вкус", а упрекали — "эклектик". Сила классиков в жизненности, - учили они сами, а вслед за ними повторяли наши школьные учителя. — В народности, в партийности. Действительно, трудно представить себе более запальчивых художников, чем классики, чем Вагнер, Давид или Достоевский, например. Сила этих художников заключена, наконец, в реализме, потому что их отличает полнота растворения в действительной жизни как своего времени, так и прошлого. Растворяясь, они вместе с тем преображают свое время изнутри, нередко давая ему, как Гете, как Пушкин, свое имя. Однако, мне кажется, что самое главное их свойство в другом. Это подвох. Нет ничего более опасного, чем ссылаться на классиков, возлагать на них надежды и даже просто их любить. Пока вы думали, что доросли наконец-то до серьезного понимания и разговора с классиком по душам, он, глядишь, уже насвистывает "Здравствуй племя младое, незнакомое!" — и это совсем не про вас и не про то, о чем вы столько думали. Всю сценку прекрасно описывает другой классик: "И глядите: медвежата, как веселые котята, прямо к дедушке мохнатому, толстопятые, бегут: «Здравствуй, дедушка, мы тут!» Да не тут-то было, дедушка не так прост, он и расколот, и целен, универсален и фрагментарен, его нельзя цитировать, но не цитировать невозможно.

Мне нравится, что вы больны не мной
Мне нравится, что я больна не вами...
Мне нравится, что можно быть смешной —
Распущенной — и не играть словами...

И не играть словами... Предшествующие строки, написанные в приподнятом настроении ясного сентябрьского утра, прошу воспринимать в качестве пестрого букета, который я вручаю юбиляру в день его рождения. Но взяться за перо меня заставляет не только долг художественного руководителя N.А., не только особое стечение обстоятельств в петербургской культуре последних десятилетий, но и искреннее (это не только слово) желание сказать о том, что мне представляется самым ценным, самым художественным в творчестве Тимура Петровича Новикова.

На талантливого человека всегда сердишься. На Пушкина — за его "Клеветникам России", на Вагнера — за антисемитизм, на Рафаэля — за то, что породил академизм, на Пикассо, что погубил искусство. Есть за что сердиться и на Т.П. Новикова: за то, что талдычит одно и то же, за то, что (якобы) не тех благодетельствует, за то, что проповедует красоту в отрыве от правды и т.д. Но это все второстепенно, все псевдонедостатки. Вот свежий пример из другой оперы. Парус вагнеровского антисемитизма двигал корабль байрейтского фестиваля 1998 года: за пультом фестшпильхауса потел Джордж Ливайн, не только как выдающийся дирижер, но и как еврей Левин, а университеты Байрейта и Эрлангена провели международный конгресс "Вагнер и евреи". Отдадим поэтому должное некоторым увлечениям юбиляра в области мировоззрения и политики, без них не было бы полноты феномена известного художника, не было бы атмосферы интеллектуальной провокации, сопровождающей все творчество Новикова. Однако, это не самое важное и не самое ценное в нем. Мне кажется, что самые значительные моменты следующие.

Первый состоит в том, что произведения и проповеди Тимура Петровича Новикова обращают нас всех к одному вопросу: возможно ли еще искусство из старого, древнего источника, из красоты, из аллегории, из любви, в том смысле, в каком его понимали до начала разрушительной критической работы прошлого и нынешнего веков? Ответ на этот вопрос снова очень важен, потому что старый ответ — источник иссяк, а искусство может создавать себе источники питания самостоятельно или находить другие — явно устарел и никого не убеждает. При этом, как известно, наш юбиляр не то что бы создал какие-то новые перлы красоты, сколько очень выразительно простер руки к старым или вечным. Это сделал художник, первоначально известный как "модернист", "авангардист", чем посрамил целые трудовые коллективы искусствоведческих плакальщиц и флагелянтов, которые не в состоянии достичь того, что удалось художнику — возбудить интерес к сданному в архив прабабушкиному искусству, интерес особенный, с риском заразиться, черт или Бог его знает чем, когда прикладываешься к новообретенным мощам, не к историческому памятнику, а к живому телу. Вирулентность старинного искусства, неизжитого оперных страстей прошлого, непреодоленность сентиментализма, неизбывность идеализма, - вот, о чем говорит Т.П. Новиков, то в тоне заговорщика, то поднимаясь до подлинно ораториального пафоса, в котором, как и в самой серьезной вещи Генделя или на экспрессивном полотне Сурбарана, "политический плакат" и наивная вера, ученая игра форм и детская мечта неразделимы.

Предшественники, оппоненты юбиляра тоже поклонялись старинному искусству, но при обращении к нему они проявляли прежде всего разборчивость: не Аивазовский, но Саврасов, не Маковский, а Суриков, не Буше, а Ватто, хотя в последнем случае выбор всегда оставлял следы болезненной операции на живом теле, Красоте они всегда предпочитали так называемую форму, не доверяя чувствам, углублялись в содержание. Проповедь красоты на этом фоне звучит революционно. Не как форма, а как "страшная сила", не как категория, а как данное каждому чувство красота как вера восстанавливается в своем праве вести человека вплоть до гибели, до перехода в другую сферу — в область подвига или гротеска, в роль посмешища или святыни. Смешны Вагнер и Людвиг, и особенно Петр Ильич Чайковский, когда, стоя "в ледяной ванне на Москве-реке", в мокрых панталонах и котелке, он слышит мотив фатума. Но, как говорится, особенно жалки те, кто только читают об этом, сидя в уютной полутьме кабинета, и никогда не бывают смешны. Хотел или не хотел этого Т.П. Новиков, способен ли был догадываться об этом Людвиг, но они (в разных областях) еще раз выявляют удивительную связь сверх-высокого, трансцендентного со смешным и с человеческим.

Речь идет не о юморе, заключенном в произведениях. Его нет ни у Вагнера, ни у Чайковского, как нет и у Т.П. Новикова. Это юмор объективной ситуации, когда рыцарственное служение превращает рыцаря в манекен в доспехах, от чего ощущение чистоты глубинного устремления только удваивается. Что-то автоматическое или ритуальное ощущается в произведениях, словах и в самом появлении на людях Т.П Новикова. Живое, индивидуальное полностью отдано доктрине, но отдано с такой непосредственностью, что ее мощи испускают влекущий аромат настоящей жизни. Здесь все, конечно, могут вспомнить Дон Кихота, эту пародию на пародию, которая стала высшим воплощением рыцарства.

Второй ценнейший момент в творчестве нашего юбиляра заключается в том, что ему удавалось — сначала в основном зримыми образами и формами, а ныне в основном словами (но не только!) — достигать индивидуальности во всем, что он делает. Именно эта его индивидуальность, а не сама по себе идея, которой он служит, индивидуальность, связанная с местом, временем и людьми, образовала новое художественное сокровище Петербурга и является главным украшением рыцарственности Т.П. Новикова. Она как краешек цветного исподнего, что проглядывает сквозь кольчугу. Его слова, его рукодельная форма (неважно, что не всегда его собственных рук), его любовь к текстилю, горячая увлеченность первооткрывателя сокровищ мировой культуры, - все это пластично, подвижно, конкретно, Вот ведь и "Альгау", "шванриттеры" и "Хохеншвангау" из текста о Людвиге & Вагнере — это его собственные слово-образы, его узнаваемые фактуры. Уже давно в них замечена уютность, которой должен бы противоречить дух наступательной неоклассической доктрины. Но и сама доктрина давно уже подается как лубок, впитав в себя 'лучшие местные традиции народной проповеди не без задней мысли. Ходит, учит, шумит за Петербург, за искусство, все знает, всех помнит, снова и снова будет, - и все с той единственной интонацией, которая выражает добрую провокацию, ставшую доброй традицией.

Народный художник, Настоящий артист и, следовательно, больше, чем артист: человек, взявший на себя бремя рассказывать многосерийную сказку, играть игру до конца, никогда не выпадая из роли. Вот почему он так любит Вагнера, и еще балетных, у которых кроме их сцены, их храма больше ничего нет.

В заключение – шутка.

Биография и творчество Чайковского — сокровищница прототипов многих явлений современного искусства. Казавшийся раньше старомодным Петр Ильич был, как выясняется, не только первым неоклассиком, но и создателем жанра неоакадемической хореодрамы. Именно он проложил пути для мужского балета во всем его многообразии — от строгих линий Михайловского до перезрелых гирлянд Кузнецова и Маслова, кончая дионисийским передвижничеством Гурин-Дурин-Балета. Об атом свидетельствуют исторические источники, в частности воспоминания Модеста Ильича Чайковского: "В 1875 г. в Москву приезжал К. Сен-Санс, близко сошедшийся с Петром Ильичем. Помню такой эпизод из отношений новых друзей. Оба в молодости не только увлекались балетом, но и прекрасно подражали танцовщицам. И вот однажды в консерватории, желая друг другу похвастать своим искусством, они на сцене консерваторского зала исполнили целый маленький балет «Галатея и Пигмалион». Сорокалетний Сен-Санс был Галатеей и с необычайной добросовестностью исполнял роль статуи, а тридцатилетний Чайковский взялся быть Пигмалионом. Н.Г. Рубинштейн заменял оркестр".