Как делать, нет, точнее, как быть в искусстве, еще точнее, не в искусстве, а в сфере изящного, эстетического, не делая никакого искусства и не находясь внутри специальной художественной среды? Вот мой вопрос и задача. Конечно, он вытекает из недовольства упомянутой специальной художественной средой, всеми этими музеями, галереями, театрами и концертами. Он определяется также известной недоступностью для людей «нашего разбора» – возраста и профессии, вкуса и финансовых возможностей – других традиционных форм изящного времяпровождения: клубов, модных домов, курортов, ресторанов, спортивных площадок и т.д. Однако гораздо более глубоко этот вопрос связан с желанием, уходя от специальных форм, порождать еще более специальные, которые, лишь на первый взгляд, кажутся спонтанными и индивидуальными, а на самом деле – являются очень продуманными и тщательно отграниченными от всего постороннего.

Открытость искомых форм только кажущаяся, как и открытость пространства пейзажных парков эпохи сентиментализма. В сущности, моя интенция направлена к выделению в пространстве реальной, не нами созданной среды таких картин, таких образов, которые словно появились именно для нас и только нами вместе и по-отдельности и могут быть оценены, пережиты по-настоящему. Правда, самое главное даже не в этом желании практиковать чистую культуру восприятия и чувств, видения и общения, а в искушении эту культуру еще и экспонировать и делать предметом легчайшей обработки. Мало просто прогулки, удачной запоминающейся экскурсии, - нужна прогулка и дистанция от нее, прогулка как роль и сценарий, как организация, назва-ние, афиша, памятка, то есть целая сеть условностей вообще и моментов, заимствованных из тех сфер, от которых мы первоначально стремились уйти: - выставка, театр, кино. Но как раз эта непоследовательность и привлекательна, потому что только она позволяет сложиться той ситуации, в которой известные формы как бы отрицаются, но отрицаются именно за тем, чтобы быть восстановленными в их изначальной чистоте и динамике, в их игровой, истинно социальной – провокативной – сущности форм человеческого общения. Не афиша, а как бы афиша, не экскурсия, а игра в экскурсию, не урок акварели, а только его форма. Соприкосновение с облегченными формами, очищение их от субстанции, наполнение их иной витальностью, - вот в чем суть затеи «Сентиментальной экскурсии».

Назову основные темы-слои нашей игры по ее замыслу. Естественно, что к ним, слишком умозрительным, слишком идеализированным, прибавятся в реальной жизни другие, наверняка, более мощные и традиционные. Сейчас остановимся на более легких, формальных слоях.

Первый – это, конечно, сама по себе поездка куда-то, довольно далеко, возможно, в плохую погоду и даже не на один день – но не просто так, не в традиционных рамках «туризма», «отдыха» или «похода за грибами», а «с идеей». Эта поездка имеет четкое географическое и историко-культурное направление: на Карельский, на север, с Финляндского, а значит, в Финляндию. Некото-рые из нас недавно побывали в далекой и близкой настоящей Финляндии, в Хельсинки и в местечки Хвитреск, где «национально-романтические» архитекторы начала 20 века во главе с Саариненом выстроили свой сказочный дом среди скал и сосен, на берегу озера. Другие участники игры в Финляндии еще не были, но зато родились и выросли на Карельском перешейке, в поселке Ильичево. Они нередко задумываются об это в общем-то обычном факте, открывая в нем что-то особенное. Мы едем как бы в гости, но вместе с тем, конечно, «по своей земле», и поэтому многие не ожидают увидеть ничего особенного. Хвитреска действительно не будет, - будет другая, наша Финляндия, небольшая поездка заграницу, но только по-нарошку. Конечно, такие «развлечения» – это для утонченных и уже пресыщенных ценителей полной и грубой заграницы, при чем таких, что склонны об-ращать внимание не столько на явные отличия, социальные и политические, хозяйственный и цивилизационный моменты, а на такие вещи как «воздух», «свет», «размеры» и «расстояния», на настроение и атмосферу. Мне, например, очень близки такие наблюдения и я стараюсь передать их своим друзьям, любимым людям где-нибудь на дорогах Калининградской области. В то же время речь здесь идет совсем не о погружении в чужое, поскольку все воспринятое и прочувствованное – это уже твое собственное, и само понятие чужого и чуждого для некоторых людей, в некоторых состояниях довольно неопределенны. Ландшафты и культуры связаны друг с другом, границы не всегда обозначены башнями и река-ми, а внутренние области «своего» подчас недоступнее, поражают и отпугивают больше, чем так называемое чу-жое. Да и как возникает свое, если не через присвоение, захват чужого? Да и как появляется чужое, как не через отчуждение от своего, родственного?

Второй слой – советский, ленинградский. Совершается поездка-экскурсия в недалекое прошлое, в 60-80-е годы. Для одних это время их отрочества и юности, для других – время родителей, «когда нас еще не было», подобно тому как для моего поколения было «при Сталине» и «до войны».

Советское еще здесь. Нетрудный анализ мгновенно открывает его присутствие повсюду и во всем, оно, несомненно, содержится и в замысле настоящей акции /коллективность, мемориальность, спорт и природа, «день здоровья»/. Однако, нас интересует не только то советское, которое присуще внутренне, но и то, которое внешне выражено и существует ныне как памятник. Теряя силу субстанционального, давящего значения полного присутствия, оно приобретает на наших глазах свою историческую эстетику, подчас довольно много-значную. Властные, чудовищные, материально полно-ценные произведения советского прошлого ныне осво-бождаются от своей антропоморфности, истаивает их телесность, они перестают быть старшими братьями, вообще нашими кровными родственниками. Это уже большие тени, смыслы, типы, проекты, больше образы, и вот, в них вдруг выявляется как раз то, что реально и сверхреально, чего нам не достает. Интересно наблюдать за тем, как ближайшее нам время оборачивается далеким, историческим, как бытовая советская среда становится исторической и стилевой. В этом нет никакой идеализации бывшего, речь идет об эстетизации настоящего и об историзме-сентиментализме как составной части эстетического. Не любить же царей ездили и ездим мы в царские пригороды! Мне даже все равно были ли цари на самом деле; главное, что они были в детстве и есть ныне как отвлеченные материальные причи-ны того, истинно-действующими, наполняющими причинами чего являемся мы сами. Так и с Лениным. Никто по нему не скучает, но утратить его совсем было бы глупо, так как он «образовал» столько удивительных ландшафтов настроения, внеся в природу и историю возмущения, неадекватные формы и пр. Он не только их создал, но и вышел из них. Ведь Ленин в Гельсингфорсе или Ленин, едущий поздним ненастным вечером на поезде по карельскому перешейку, - это тончайший штрих финского ландшафта эпохи модерна.

Не все то соцарт, где встречаются советские символы, как не все классицизм, где действуют греческие боги. Недаром соцарт рифмуется с поп-арт. Для обоих важен плакат, монументальная форма с гоготком. Существенно также, что соцартист всегда выкидывает яркие опознавательные знаки, так как он работает на внешний рынок. Наш замысел иной. Ленин и советское нам очень нужны, но мы трактуем их не магически, но криптограмматически, а в духе романтизма, индивидуально-лирически. Перед нами памятники больших человеческих усилий, места и объекты концентрации больших искренних чувств. Все это пробуждает «философские чувства», меланхолию. Формы прошедшей жизни и советской, и начала 20 в. не хочется жестко, утилитарно клас-сифицировать по символическим значениям. Мы предлагаем оставить их в качестве валунов истории в пейзаже настроения, валунов, без которых природа лишена полноты натуры, и история так плотно не врастает в мировое пространство.

Замысел нашей акции как путешествия во времени не сводится к экскурсии в музей советской истории. Он шире и включает в себя девятисотые годы /Бенуа, акварелисты, Финляндия/ и годы шестидесятые, и семидесятые. В этом контексте мы прекрасно понимаем «старомодность» проекта. Акционизм, хэппенинги, «коллективные действия», - все это история искусства 20 века, давно уже потерявшая свою актуальность. Но мы специально обращаемся к этим жанрам и стилям, потому что точно знаем, что у нас «это» как раз не получится. Ведь никакого серьезного экзистенциального, метафизического, эмансипационного, психотерапевтического пафоса мы в проект не вкладываем. Это только экскурсия, только напоминания. Не будет, конечно, и настоящего кино, что задумал снимать Иван Химин, и настоящего анти-кино тоже не будет, придется постараться, так как наша задача и состоит в том, чтобы никакого искусства не было. Мне кажется, что создавая искусство необходимо поверить хоть в какую-то материю: хоть в акварельные краски, хоть в клавиатуру компьютера, хоть в авторучку. Но желая жить, путешествовать во времени, невозможно привязаться ни к чему в особенности, кроме самого времени, самого движения и скольжения, самой красоты акварельного пятна.

Скольжение между временными слоями подразумевает также скольжение между такими сферами и жанрами как «отдых», «досуг» и «игра», а также интимное (приватное) времяпровождение и коллективное, даже публичное и светское. Настоящая игра, особенно спортивная – это не отдых как расслабление и уход от ответственности, а напротив – концентрация сил и стремле-ние к соответствию стандартам. Наша же игра почти не имеет правил, не будет у нее возобновления и пр. Она больше всего похожа на мимолетную ролевую игру в светском обществе. Действительно, поиски изысканных форм, художественности светского досуга нам не чужды. Однако, мы берем на себя некоторый труд, например, труд организации всего целого. Мы делаем это совершенно добровольно, испытывая удовольствие от возникающих затруднений, делаем серьезно, словно готовясь к важному ритуальному событию в традиционной семейной культуре, например, к свадьбе или к встрече Нового года. Прекрасно понимая «маргинальность» происходящего в рамках репрезентированного, имеющего свои амбиции искусства, более того, понимая полное отсутствие факта художественной жизни в происходящем, мы «готовимся» с полным погружением увлеченных дилетантов, играем в выставку, в акцию, в каталог. Пожалуй, единственное, во что мы не играем, являются взаимоотношения с прессой, так как, войди мы в них, это до крайности затруднило бы сохранение интимного, нерепрезентируемого статуса игры. В самом деле, не сообщать же все интимные подробности, без которых мы, пожалуй, и не стали бы играть в эту игру. Кроме того, для успешной репрезентации в прессе желательно иметь одну главную мысль и один основной прием, а у нас их слишком много. Это, в частности, и есть один из признаков дилетантизма.

В нашем варианте дилетантизма наиболее существенно то, что это опыт профессионалов, людей, искушенных в понятиях об искусстве. Правда, эта искушенность у всех разная, касается разных понятий и, вероятно, кто-то из профессионалов «современного актуально-го искусства» сказал бы, что мы дремуче необразованны, не «включены», не используем ключевых слов и сторонимся ключевых тем, а также избегаем проблематики медиа /включая прессу/, что несовместимо с существованием в актуальном искусстве. Да, конечно, мы зависли в пограничной области актуального, используем и вовлекаем «случайных» людей, совсем не стремясь сделать из них настоящих субъектов актуального искусства и, с другой стороны, не пугаемся присутствия известных, институциализированных художников. Однако, в сегодняшний период истории искусства только дилетант возьмется выявлять «мэйнстрим», обнаружив отсталость, пропустив такое событие, как снятие антиномий между столицей и провинциями, центром и периферией, имеющим и не имеющим значения. В самом деле, нам хотелось бы заглянуть – намеренно не использую ключевого слова «исследовать» – в ту сферу жизни, где мотивы актуального искусства прошлого и будущего стано-вятся средствами декоративной и сентиментальной светской игры, где они подают руку и другим изначаль-ным и традиционным формам жизни.

Особенно существенный слой всего происходящего на экскурсии – социальный. Мы инспирируем маленькое социальное движение, хотя и в очень узких рамках, не объявляя при этом традиционного жанра и задачи: это не семинар на природе, не пикник, ни поход и не «коллективные художественные действия» a lá москов-ские пост-концептуалисты, медгерменевты с их «инспекциями». У нас господствует прием перечислений /пейзаж, ориентирование, акварель/, открытого списка и разнонаправленности. Для каждого эта поездка – свое. Кому-то любопытно, кто-то с досадой продолжит традицию, кто-то отпразднует начало, лето или осень дружбы, кто-то использует ее, эту затею как предлог для того, чтобы не попасть в другую историю и пр. После того как все это здесь написано, уже нельзя сказать, что весь этот скрытый и полуоткрытый материал не принимает участия в нашем деле. Он и есть самый ценный. Мы как бы испытываем на себе властность социальных форм общения, играем в игру, показывающую степени наших зависимостей и самозависимостей от слов и определе-ний.

Вот например, хотя бы ночевка. Всякая ночевка – как инсценировка, так и жирный кусок времени, отрезок настоящей жизни. Все приглашенные либо совершат, либо не совершат этой жертвы в общую пользу. Вечер, утро – все выглядит и является по-разному. Что я здесь делаю, что делал вчера и зачем? К чему эти игры? Эти вопросы и ощущения, скорее всего, мимолетные и будут настоящими красками на картине, которую никто не сможет увидеть целиком, но каждый непременно будет себе представлять и рисовать по-разному. Множество стихийных сил, более существенных, чем погода, всту-пят в игру. Это совместимость людей, настроения, питейные склонности и сексуальные ориентации, воспоминания и отвращения, но самое главное, скрещение представлений о том, как же следует провести это время, которое уже, так и так, пропало: веселиться, грустить, выйти сухим из воды или изваляться, выполнить план или сразу послать его подальше? Замысел и состоит в том, чтобы бросить в один котел все эти разнородные вещи и еще раз проследить за процессом неполного превращения интенций в акции и в следы-воспоминания. Окно-витрина в музее – это как бы увеличительное стекло, через которое мы рассматриваем лес и историю. Наша затея – это тоже увеличительное стекло для рассматривания, но не столько природы, сколько своей среды и своего временного сознания.

Среди прочего мы собираемся стилизовать идиллию, спокойную, чуть меланхоличную осеннюю прогулку. Но в этом неосентиментализме, в этой акварельной дымке брезжат неоромантические глыбы. Не только сентиментальные природа и дружба, но катастрофические История и Стихия в лице Ленина и Плеханова, закончившего свои дни на берегу озера напротив острова Мертвых, и стихия современной русской бытовой культуры и стихия наших артистов, - во всем этом придется ориентироваться. Ориентирование по акварели, ориентирование в историческом ландшафте, ориентирование в лесу, ориентирование в современном быту и культуре.

Конечно, ориентирование – это дело точное, но слово «ориентировочно» означает по-русски «приблизительно». Единство точности (основного направления) и приблизительности (слова, жеста, формы) является од-ной из характеристик эстетического феномена. Акварель в этом смысле очень символична. Ведь как техника, свя-занная с водой, она всегда с трудом подчиняется воле пишущего, сохраняя свою текучесть и расплывчатость. Но вместе с тем именно в акварели можно достичь «абсолютной» точности. Вспомним примеры из 16 и из 19 века. Где-то здесь, собственно говоря, и лежит идеал изящного - свободное движение при строгой ориентированности, водная стихия, рождающая на своей поверхности отчетливый рисунок. Все это следует понимать в первую очередь социально и психологически и только в последнюю очередь как художественную технику.

Конечно, спортивное ориентирование в контексте «сентиментальной экскурсии» больше символ, чем реальность, хотя среди нас есть и настоящие ориентировщики с богатым спортивным прошлым. Символика ориентирования многообразна, но прежде всего отсылает к прошлому, в школьные и студенческие годы, когда нас «гоняли» на ориентирование. Вспоминаю, как году в 1969 я блуждал среди бугров около станции Кузьмолово и пробирался на полусогнутых через заросли жухлой травы по пулковским высотам. До сих пор ориентирование ассоциируется у меня с 60-70-ми годами, с эстетикой легкого спорта для интеллигентов-физиков, а также с туризмом, авторской песней и зимними букетами. Вообще-то понятно, что ориентирование, как и всякий спорт, дело тяжелое, требующее самоотдачи, но мне оно все-гда казалось каким-то отвлечением поэтических качеств от таких трудных занятий как геология или военное дело – словно взяли и отбросили от военной разведки смертельную опасность, оставив только форму, только чувственную эстетику, пот, перебежки, мелькание стволов и т.д. Как известно, ориентировщики бегают на время, на-перегонки. Путешественники, которыми иногда становятся некоторые искусствоведы, состоят в более спо-койных отношениях с хронометром. Им дорог сам про-цесс путешествования и достопримечательные предметы, к которым они стремятся. Те же, кто находится на экскурсии, обычно только что-то пробуют на вкус. Глядя на все со стороны, во все только заглядывая, они нигде не останавливаются надолго, тем более навсегда. Экскурс в ту или иную область, будь то природа, музей, искусство или спорт, всегда преследует только ознакоми-тельные цели. Экскурсанты приходят и уходят, а виденные картины оставляют в их памяти чуть горький прив-кус неосуществленной до конца возможности слияния, задержанной самоидентификации.

Вот такой набросок эстетики, такой обзор пейзажа и утверждение пейзажного типа видения жизни, включая социальную. Пейзаж ведь почти все сливает в одно целое и подчиняет общему горизонту, хотя в нем всегда имеются и расходящиеся линии. Ориентирование как бег к невидимой цели является прекрасным образом для этой моей эстетики с ее сочетанием сноровки и свобод-ного полета в прыжке. И наконец, таинственность и простодушие акварели, искусства грациозной, то задумчивой, то вспухающей воды, которая, высохнув, оставляет по себе только сухую пыльцу воспоминаний – воспоминаний об экскурсиях в этом мире.